Племя Каменных копий было не самым большим племенем Гноллов в южной половине континента Изрил, и уж точно не самым богатым или могущественным. Они занимали самые северные земли ниже Кровавых полей и в основном кочевали по скалистым склонам близ горного хребта, что разделял континент надвое.

Так далеко на севере жилось скудно: зверья тут было куда меньше, чем на богатых равнинах внизу или в населённых болотах. И опасности гор нельзя было сбрасывать со счетов; Грисрит, горный хребет, почитаемый Гноллами как место, где высоко над небом всё ещё бродят легенды и мифы, часто видел, как со склонов спускаются смертоносные монстры в поисках лёгкой добычи внизу.

И всё же племя жило и по-своему даже процветало здесь. Они неплохо зарабатывали, добывая самоцветы и другие ценные минералы в пещерах и на склонах; постоянные лавины и меняющийся ландшафт означали, что камни можно было найти у самой поверхности, и в племени было много Гноллов, что специализировались на классах [Шахтёров].

Все любят блестящие вещицы. Гноллы любили, Люди любили, а Дрейки любили особенно. Общее происхождение с Драконами означало, что Племя Каменных копий могло продавать необработанные самоцветы Дрейкам в городах втридорога, и это оплачивало еду и припасы, когда случалась нехватка.

Но это значило, что большей части племени приходилось проводить всё время за копанием и разведкой камней вдали от главного лагеря. Молодым и старикам подниматься по склонам было слишком опасно, поэтому большинство взрослых и воинов уходили в долгие походы, а молодняк и несколько опытных воинов оставались с племенем на безопасной территории.

Именно здесь Племя Каменных копий сейчас и находилось — посреди снежного участка земли, далеко от дальнего леса и от подножия горы к северу и западу. Земля была открытой, а значит, холодный ветер мог быть суровым, но крепкие хижины, что построили Гноллы, защищали от непогоды, и к тому же так они могли заметить любую приближающуюся опасность за много миль.

Маленький лагерь бурлил жизнью даже в такую рань. Старшие Гноллы выделывали шкуры, следили за кострами, оперяли стрелы и свежевали убитых животных, готовя их к дальнейшей обработке. В племени Гноллов ничто не пропадало впустую.

Молодые Гноллы, неуклюжие мохнатые создания, что сновали кругом на четырёх лапах не реже, чем на двух, кусались и лезли во всякие передряги по всему лагерю, были единственным исключением из этой рачительности. Им была дана почти полная воля делать что вздумается… лишь бы это не мешало другим и не оборачивалось слишком большими неприятностями. Взрослые Гноллы и старейшины были скоры на затрещину нашкодившему детёнышу и отправляли незадачливого сорванца, скулящего, обратно играть с остальными.

Были тут Гноллы, работящие, занятые, проживающие ещё один обычный день. Они расставили шатры примерным кругом, чтобы смягчить внезапные порывы ветра, а ближе к центру стоял самый большой шатёр — место, где всё племя ело и собиралось или где принимались важные решения. Костёр перед ним был большим, но огороженным камнями, чтобы ни один язык пламени не перекинулся на шатры из шкур и дерева.

А там, перед костром, сидел Человек. Она выделялась в шумном лагере — не в последнюю очередь потому, что у неё не было шерсти, но ещё и потому, что выглядела так, будто прошла через войну.

Рёка Гриффин сидела на грубом шерстяном коврике, дрожа и глядя в никуда. Она смотрела перед собой пустым взглядом. Усталые глаза. Она была очень, очень…

Уставшей.

Больше недели прошло с того дня, когда Рёка покинула Странствующую таверну. И та Рёка, что сидела теперь в центре лагеря Гноллов, была не той, что уходила.

Она была ранена. Лицо Рёки, её шея — вся открытая кожа, не прикрытая одеждой, была красной и содранной. Она сняла верхние тёплые слои, обнажив руки и ноги, и местами они были в порезах, а местами — жёлтыми, чёрными и лиловыми. На правой ноге были укусы, а на левой стороне тела и лица — неглубокие тонкие порезы. Лицо выглядело так, будто часть кожи с него попросту содрали.

И она была измотана. Глаза Рёки были в глубоких тенях, а взгляд — запавший, отмеченный отчаянием. Она едва подняла голову, когда Вождь Гноллов Племени Каменных копий подошёл к ней с миской в руках.

— Хрм. Вот, держите.

Он наклонился и сел, скрестив ноги, рядом с Рёкой, поставив миску подле неё. Рёка без интереса скользнула взглядом и увидела странную серо-бурую пасту с красными крапинками, смешанную с чем-то похожим на… рыбу?

Да, это была рыба, форель или что там было её здешним подобием. Выглядела как обычная форель, приготовленная и ещё дымящаяся в холодном воздухе. Гнолл указал на рыбу.

— Вот. Ешьте, пока я нанесу это.

Рёка помедлила, глядя на него. Она встретила этого Гнолла всего полчаса назад, когда он помог откопать её из снега. Его звали… Уркш. Рёке пришлось напрячься, чтобы вспомнить. Он был здесь Вождём и предложил ей еду и кров. Она была слишком уставшей и израненной, чтобы отказаться, но…

— Спасибо. Но вам не стоит этого делать. За мной следят.

— Мрр. Зимние спрайты? Да, вы говорили. Но здесь они вас, думаю, не потревожат. А гостеприимство предложено; отказываться было бы неправильно, да?

Рёка пожала плечами. Она покосилась на пасту, когда Гнолл окунул в неё большой мохнатый палец. Он потянулся к её руке, и она отдёрнулась.

— Что это?

— Целебная мазь. Это не зелье исцеления, но действует не хуже, да? И лучше, чем переводить зелье впустую.

— А рыба?

— Еда. Ешьте. От мази она не станет хуже на вкус.

Рёка секунду разглядывала Гнолла, но потом взяла рыбу, не обращая внимания на жар, что едва не обжёг ей пальцы. Она умирала с голоду и быстро принялась рвать рыбу зубами, выплёвывая кости в костёр.

Уркш поднял лапу и осторожно взял правую руку Рёки, пока она ела левой. Она поморщилась, и он поправил хватку, чтобы держать её как можно легче.

— Прошу прощения. Но это нужно сделать, да?

— Давайте.

Рёка старалась не замечать жгучую боль и жжение, что остывали, когда Гнолл начал размазывать густую пасту по её руке. Ощущение было чудесным; она так долго бежала с этой болью, что её отсутствие было чистым облегчением.

Уркш нахмурился, разглядывая руку Рёки. Он смотрел на круглые красные вздутия на её руке и неестественную опухлость плоти, что начинала спадать, пока мазь делала своё дело.

— Осиные укусы. Странно видеть такое зимой.

Рёка пожала плечами, поморщилась и раскусила зубами рыбью кость. Она вспомнила и постаралась не вспоминать, говоря с набитым ртом.

— Колония не совсем вымерла, когда феи их разбудили. Достали меня прежде, чем я успела убежать.

— Понятно. А кожа? Она слишком красная, даже для человеческой плоти.

— Снежки. Много снежков.

— Хрм. А это?

Уркш осторожно размазал мазь по порезам на лице Рёки. Она чуть вздрогнула, но осталась неподвижной, жуя горячую рыбу.

— Ледяные осколки. Они устроили так, что куча сосулек взорвалась, когда я пробегала мимо.

Гнолл откинулся назад и нахмурился. Рёка вздохнула, когда боль, расходящаяся от рук и ног, начала стихать. Она гадала, не попросит ли он её снять рубашку и штаны, чтобы обработать остальное тело; синяков на ней хватало, но она понятия не имела, признают ли Гноллы вообще человеческую наготу.

Но Уркша куда больше занимало небо. Он огляделся, выискивая, быть может, Морозных фей. В небе над головой их было не видать, но Рёка усвоила, что они всегда где-то рядом. Он покачал головой, разглядывая раны Рёки.

— Мы знаем Зимних спрайтов. Они приносят снега, а иногда мокрый снег. Но хоть они и проказничают, никогда мы не видели, чтобы они нападали вот так. Защищались — да, устраивали неприятности — да, но никогда не причиняли такого горя.

— Ну, я особенная.

— Хм. Очевидно, так, да? Что же вы сделали, чтобы так их разозлить? Даже те, кто стреляет в фей железом, не навлекают на себя такой ярости.

Рёка ухмыльнулась — вернее, оскалила зубы.

— Я ударила одну.

— Хр.

Человек посмотрела на Гнолла, а Гнолл посмотрел на неё, подняв обе мохнатые брови.

— Это целая история.

— Да.

Рёка вздохнула. Она уже объяснила кое-что из случившегося, когда Гноллы вытащили её из сугроба, но теперь пришло время рассказать остальное.

— Если в одном предложении… я защищала друга от Зимних спрайтов и ударила одного, чтобы они прекратили.

— Любопытно. Ваш друг — это была Полуэльф, да?

— Да. Они не в ладах с Морозными феями.

— Нет. Это известно. Но их неприязнь к вам — это тревожно, да?

Рёка закрыла глаза.

— Да. Это была ошибка.

Ошибка. Это было ещё мягко сказано. Рёка содрогнулась и снова постаралась не вспоминать. Уркш смотрел на неё сочувственно.

— И долго они будут вас преследовать, вы не знаете?

— Месяц? Год? Тысячу и один день? Пока им не наскучит, наверное. Или пока я не умру.

Тишина. Гнолл смотрел на Рёку, сидящую у потрескивающего костра. Тепло. Она почти забыла это ощущение после стольких дней бега сквозь холод.

— Это кажется несправедливым.

— Дело не в справедливости. Они хотят мести — значит, получат её. Правила, милосердие… им плевать, что думают другие. Они делают что хотят, а хотят они, чтобы я страдала.

Рёка чуть улыбнулась.

— Я завидую такому складу ума.

Вождь Каменных копий снова помолчал. Рёка знала, что он важная персона — по крайней мере, настолько, насколько важен любой Вождь. Насколько он важен по сравнению, скажем, с Зеварой, Капитаном Лискора, она сказать не могла, но дипломатии в ней сейчас не осталось ни капли. Только усталость.

— Мы, племя Каменных копий, предложили вам свою защиту, и вы её получите. Многие наши воины ушли добывать руду в горах, но племя наше сильно, и у нас есть огонь и железо.

— Этого не хватит. Серьёзно, просто… если феи вернутся, не связывайтесь с ними. Вы их даже не видите, верно?

— Это… смутно. И они ничем не пахнут. Но мы обещали…

Рёка рассмеялась.

— Я это уважаю, но вы ничего не сможете сделать.

Она смотрела в огонь, вспоминая теперь. Морозные феи. Они гнались за ней в тот день, когда она покинула Лискор, без пощады и передышки.

— Я бегу уже больше недели, без остановки. Всю дорогу от Лискора.

— Далеко.

— Да, но знаете что? По пути сюда меня ни разу не побеспокоил ни один монстр. Ни один.

— Это… странно.

— Не так уж странно. Это Морозные феи. Они распугали всех тварей вокруг меня на много миль.

Уркш нахмурился, глядя на Рёку, словно хотел ей не поверить.

— Я не знал, что у них такая сила. Они духи зимы и могут приносить холод, но многое здесь опасно.

Рёка снова рассмеялась, горько.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы Виверну прикончила стая фей? Они заморозили эту чёртову тварь в двух милях над землёй.

Рёка только что услышала жуткий визг над головой, когда полумёртвая тварь рухнула на землю в паре футов от неё. Виверна была громадной зверюгой, почти втрое выше её самой, — меньший Дракон без когтей, с тёмной, лиловой чешуёй.

Она понятия не имела, как та вообще смогла оторваться от земли; удар, что Виверна нанесла, врезавшись в землю, сбил Рёку с ног. Хуже того, феи ведь не убили зверя, и, медленно приходя в сознание и обретая подвижность по мере того, как таял иней, он огляделся и понял, что рядом есть неплохая закуска, которую можно съесть, чтобы согреться.

— Я бежала от них и только от них. Но оторваться от них я не могу, а убивать меня они не хотят. Они просто хотят видеть, как я страдаю.

Да, страдаю. Морозные феи упивались гневом и досадой Рёки. С тех пор как она ударила одну. С тех самых пор её жизнь стала мукой.

—-

Рёка понимала, что совершила ошибку, ударив ту фею в таверне Эрин, но что ей было делать? Она защищала Сирию и не собиралась об этом жалеть. К тому же она всё равно выполняла важную доставку для Териарха.

Так что она побежала. Выбежала из таверны и понеслась по снегу так быстро, как только могла. Сперва феи просто следовали за ней, забрасывая снегом, крича в уши, вымораживая кожу. Как бы это ни раздражало и ни причиняло боль, Рёка испытывала облегчение, что дело ограничивается лишь этим.

Потом стало хуже.

Она быстро прошла через мёрзлый край, пробежав мимо Кровавых равнин после четырёх дней, в которые снег бил по ней в случайные моменты. В первую ночь Морозные феи облили спящую Рёку холодной водой. Температура её тела упала так стремительно, что ей пришлось едва ли не лечь прямо на костёр, чтобы согреться.

На вторую ночь они как-то умудрились поднять горящие угли её костра в воздух и швырнуть их на спящую Рёку. Ожоги она залечила, экономно расходуя зелья исцеления, но в следующие дни перестала ими пользоваться — если бы она лечила каждый порез и синяк, то извела бы весь свой скудный запас к концу второго дня.

Каждый день Рёка вставала, ела и бежала, всё это время под травлей — то одной феи, то сразу сорока. Они кидались снежками — это, похоже, был их излюбленный способ мучить, когда идеи иссякали, — но они ещё и подходили к делу творчески. Одни без конца тыкали в Рёку прутиками, другие дули ей в лицо ветром или находили какую-нибудь жуткую вонючую дрянь, чтобы сбросить на неё.

Пока Рёка бежала, ей встречалась всякая мыслимая мерзкая зимняя погода. Слепящие метели, что сбивали её с пути и загоняли в заросли шипов, хлещущий дождь, отнимавший драгоценное тепло тела, град — а иногда, к счастью, феям становилось скучно, и они переставали донимать её на несколько часов. Но они всегда возвращались с какой-нибудь новой выходкой.

Рёка старалась не обращать на них внимания, старалась бежать дальше. Камень, что дал ей Териарх, указывал ей дальше на юг и далеко к западу от Кровавых полей, и она следовала за ним, несмотря на помехи фей, пробегая через зимнюю сказку.

Мир, что видела Рёка, был прекрасен, пусть и подпорченный летучими ледяными козявками. Здесь был край, никогда не знавший индустриализации, не закатанный машинами в асфальт. И всё было таким огромным! Леса, через которые она бежала, были полны вздымающихся вечнозелёных деревьев, куда выше любой рождественской ёлки, что ей доводилось видеть, а ещё она пробегала по открытым заснеженным полям, по которым фермер мог бы гнать трактор целый день и так и не добраться до края.

На шестой день Рёка пробежала через огромное замёрзшее озеро, такое большое, что ей пришлось прямо на нём разбить лагерь. Она даже не поняла, что это озеро, пока костёр не растопил землю под собой. В тот день Морозные феи ничего ей не сделали, но, когда она проснулась, они сдули весь снег, чтобы лучи солнца сделали лёд скользким и коварным.

Почти десять миль бега по мёрзлому льду превратили её бока в сплошной синяк. Но это была лишь одна невзгода поверх многих.

С низин Рёка начала подниматься, следуя за камнем, вверх по пологим склонам, всё выше и выше. Почти ежедневные подъёмы были не тяжелее иных пробежек, что Рёка совершала, но это означало, что феи могли играть в ещё более опасные игры. Они лепили огромные снежные шары и скатывали их на Рёку — рыхлый снег бил её достаточно сильно, чтобы опрокинуть навзничь. Хуже того, иногда феи замораживали особенно крутой склон, так что всё превращалось в гладкий лёд. Рёка соскальзывала до самого низа, выкрикивая проклятия, от которых феи хохотали и хватались за бока в воздухе.

Но и это было не самое худшее, нет. Однажды ночью Рёка проснулась как раз в тот миг, когда феи сбросили на неё чёрную, копошащуюся массу. Они собрали всех насекомых, каких только смогли найти, и масса недовольных букашек накрыла Рёку, кусаясь или просто пытаясь заползти ей в рот.

Мука.

Но Рёка отказывалась сдаваться. Она продолжала двигаться, продолжала бежать, стараясь не растратить запас зелий исцеления. Она шла дальше, стиснув зубы, когда феи развязывали шнурки её ботинок или завязывали их узлами. Она не замечала их оскорблений, их непрестанных посягательств на её достоинство. Пока не оказалась почти на пределе.

Это случилось однажды, когда Рёка обнаружила, что за ночь феи украли всю её одежду и развесили на особенно высоком дереве. Она… сорвалась.

Кричала, швыряла камни, раскаляя воздух всеми грязными словами, какие могла придумать. Феи смеялись и кружили вокруг, пока Рёка пыталась расшибить их маленькие головы.

После этого Рёка просто сдалась. Она сидела на земле, опустошённая, убеждённая, что в тот же миг, как она попытается залезть за своими вещами, феи попросту сдуют её с дерева или обломят ветку, на которой она будет стоять. Она сдалась и просто сидела в снегу, не обращая внимания на их замечания и попытки привлечь её внимание. А потом случилось нечто чудесное.

Морозные феи улетели.

Может, им стало скучно, может — вряд ли, но всё же — в них проснулась крупица жалости к ней, а вероятнее всего, они заметили что-то интересное. Рёка знала одно: они убрались, и, убедившись, что они не просто прячутся, чтобы обмануть её надежды, она забрала свои вещи и побежала, блаженно никем не стесняемая.

Феи вернулись, когда ей стало лучше, три дня спустя. И, вернувшись, они были так же неумолимы, как прежде. Но Рёка бежала дальше, бежала и бежала, пока не настал день, когда они решили сбросить на неё как можно больше снега, погребя её в огромном сугробе. Она думала, что на этом всё, пока не услышала скрежет и не увидела мохнатую морду, что с любопытством глядела на неё сверху. Гнолл что-то прорычал, а потом раздались новые звуки, свет и тепло и…

Тык.

Рёка вырвалась из воспоминаний и огляделась. Она задремала? Она сидела перед костром в лагере Каменных копий, только теперь было позже, миска из-под мази опустела, рыба превратилась в обугленные кости в костре, а рядом сидел маленький Гнолл, с любопытством разглядывая лицо Рёки.

— Что?

Молодая женщина моргнула, встретившись взглядом с юным Гноллом. Он был юн и был Гноллом — если только не бывает ещё и Гноллов-карликов. Но Рёка всё же заподозрила, что это ребёнок, потому что в юном Гнолле была та смесь любопытства и безграничной энергии, что бывает у иных детей. И этот Гнолл смотрел на Рёку.

— Хрр?

Гнолл протянул лапу и осторожно ткнул Рёку в бок одним пальцем. Это было не страшно, но у Гноллов есть когти, даже у молодых. Рёка дёрнулась, и Гнолл чуть отскочил.

— Прекрати.

Не то юный Гнолл её не понял, не то ему было всё равно. Рёка увидела, как Гнолл скрылся из виду, но поворачивать голову отказалась. Она снова уставилась в огонь, а потом почувствовала, как что-то покалывает её спину.

Тык, тык.

Левый глаз Рёки дёрнулся. Юный Гнолл выглядел в восторге и потянулся, чтобы снова ткнуть Рёку.

— Прекрати.

Ищущая лапа юного Гнолла вдруг оказалась схвачена — Рёка развернулась и поймала её руку. Гнолл во все глаза смотрел на Рёку.

Рёка глядела сверху вниз в два перепуганных глаза и чувствовала себя чудовищем. Она отпустила ребёнка. Вся шерсть на юном Гнолле встала дыбом, и оно… она метнулась прочь, тявкая, как собака.

— Хрм. Прошу прощения. Мрша ещё мала и пока не знает границ.

Девушка подняла взгляд и увидела приближающегося Уркша с ещё одной миской в руках. В этой была какая-то лепёшка и чечевица. Живот Рёки заурчал, и она встала — ноги закололо иголками — чтобы поговорить с Гноллом.

— Я… извините за это. Я не хотела её напугать.

Старший Гнолл пожал плечами.

— Лучше пугаться, чем быть беспечной, да? Она вернётся раньше, чем вам того захочется. Но её любопытство сегодня, думаю, принесло кое-какую пользу.

— Это как же?

Уркш указал, и Рёка обвела взглядом бурлящий лагерь. Мрша, юная Гнолл, пряталась за одним из шатров Гноллов. Она исчезла, стоило Рёке встретиться с ней взглядом.

— Это ведь она вас нашла, да? Молодые — у них лучшие носы. Она учуяла вас, пока другие собирали еду.

Рёка нахмурилась, увидев пушистый хвост, торчащий из-за шатра. Судя по всему, этот нос был достаточно хорош, чтобы учуять Рёку под пятью футами снега.

— Что ж, я… благодарна. А… феи?..

— Мы не видели их с тех пор, как они впервые вас оставили. Не тревожьтесь. Вот, ешьте. Вы должны восстановить силы.

Вождь протянул Рёке миску и сел рядом. Рёка ела неловко и пыталась поддержать разговор. У неё было много вопросов, а Вождь Гноллов был хорошим хозяином, но уже через несколько минут Рёка почувствовала покалывание на затылке.

В этом не было ничего необычного; большинство Гноллов пялились ей в спину. Но лишь у одной из них хватило смелости ткнуть её в шею пробным когтем.

Рёка обернулась.

— Что?

Мрша застыла, потянувшись к одному из ушей Рёки. Уркш зарычал и что-то сказал на языке Гноллов — Мрша снова умчалась. Рёка повернулась обратно к Вождю и приняла его извинения, но пять минут спустя юная Гнолл вернулась, на этот раз прячась за сохнущей шкурой и наблюдая за Рёкой.

Она была ненасытно любопытна. Не только к коже Рёки, но и к её волосам и одежде. Гноллы одевались легко даже зимой, и потому слои стёганой одежды Рёки завораживали юную Мршу.

— Ещё раз прошу прощения, Рёка Гриффин. Её родители оба воины и охраняют [Шахтёров], да? Нам приходится за ней приглядывать, а вы её, думаю, очень занимаете.

Уркш снова сел у костра, прогнав Мршу. Рёка кивнула. Она неплохо разглядела, как живёт племя Каменных копий, но ей было любопытно узнать о Гноллах вообще.

— Все ли Гноллы живут племенами?

Вождь удивился вопросу. Он помедлил.

— Некоторые — нет. Они живут в городах, да? Они отреклись от своего племени и стали чужаками, но мы всё же говорим с ними. А что?

А что? Рёка едва не улыбнулась. Она была сыта хорошей едой, в тепле, и её никто не травил. И она сидела рядом с видом, похожим на Людей, но столь непохожим на них во многом. А что? Да всё. Ей хотелось знать всё, что только можно, о Гноллах и о том, как они живут.

Но Рёка так устала, что, доев, уже клевала носом. Уркш улыбнулся.

— Время для разговоров будет завтра, да? А пока примите наше гостеприимство, Рёка Гриффин.

Он повёл её обратно через лагерь, к шатру, что Гноллы поставили для неё. Это было высокое круглое сооружение, сильно напомнившее Рёке монгольскую юрту. Она, спотыкаясь, вошла внутрь и тотчас уснула.

—-

На следующий день Рёка проснулась от грубого ощущения — будто кто-то тёр ей лицо мочалкой. Она открыла глаза и села — только чтобы обнаружить два карих глаза, уставившихся в её собственные.

— Какого чёрта?

Детёныш Гнолла подскочил и бросился прочь, когда Рёка села. Её маленькая комнатушка была полностью разгромлена, и, когда Мрша откинула полог, Рёка поняла, что гнолльский ребёнок стащил кое-что из её вещей. Точнее, она их на себя напялила.

— Верни мой лифчик.

Мрша оглянулась на Рёку — лифчик болтался на груди самого Гнолла. Она как-то умудрилась снять его с Рёки за ночь вместе со всей одеждой, в которой Рёка заснула. Она стянула с Рёки всю одежду, и хорошо хоть, что до нижнего белья Рёки она не добралась.

— Мрша. Отдай. Это. Обратно.

Гнолл заколебалась. Она посмотрела на Рёку, на полог шатра, снова на Рёку и взвизгнула, когда девушка бросилась на неё.

Гноллы племени Каменных копий видели, как Мрша ранним утром вылетела из шатра Человека, а секундой позже увидели и самого этого Человека. Рёка вынырнула из полога и схватила Мршу, когда юная Гнолл попыталась удрать.

Было тяжело вырвать лифчик у юного Гнолла, не порвав ткань и не поранив юного Гнолла, который явно ожидал взбучки — судя по тому, как отчаянно вырывался. Но через минуту Рёка держала свой лифчик и встала… только чтобы понять, что ей и правда стоило надеть другой лифчик и хоть какую-то одежду, прежде чем гнаться за пропавшим.

Половина юных Гноллов в лагере жадно пялилась на Рёку, как и некоторые из старших Гноллов, хотя иные были достаточно вежливы, чтобы отвести взгляд. Но все взрослые посмеивались — кроме Уркша, который хмурился и гнался за удирающей Мршей.

Рёка потопала обратно в свой шатёр и вышла пятнадцать минут спустя, полностью одетая, к разочарованию некоторых Гноллов. Уркш ждал её; надувшаяся Мрша под присмотром бдительного старого Гнолла помогала чистить рыбу от костей.

— Ещё раз простите. Надеюсь, до этого ваш сон не прерывался? Наши часовые за ночь не заметили никаких признаков, и мы развели больше костров. Они должны отпугнуть спрайтов, да?

Может быть. Рёка могла только пожать плечами. Она не знала ничего, что отпугнуло бы Морозных фей, кроме как не быть куда-то приглашённой. Эрин говорила, что Пишес пытался отпугнуть их огнём, и они едва не погребли таверну.

— Вам стоит поесть. Вот.

Гнолл снова протянул Рёке миску, на этот раз с рыбным супом и гарниром из вяленой говядины. Она с благодарностью съела всё, хотя её позабавило, что к рыбе подали мясной гарнир. Неужели Гноллы считают рыбу чем-то вроде овоща?

Рёка как раз доскребала дно миски деревянной ложкой, когда услышала принюхивание. Она увидела Мршу рядом — та с любопытством нюхала волосы Рёки. Гнолл испуганно попятилась на четвереньках, когда Рёка обернулась, но девушка лишь вздохнула.

— Всё в порядке.

Она даже не так уж злилась на юного Гнолла. Рёка вздохнула, пытаясь разжевать жёсткое вяленое мясо. Она не то чтобы не любила детей; просто не умела с ними обращаться. Поэтому она, как могла, не обращала внимания на Гнолла, пока малышка кружила вокруг Рёки, нюхая, трогая, тыкая и даже разок лизнув.

— Прекрати.

Рёка толкнула юного Гнолла и почувствовала, как тяжёлое тельце сдвинулось лишь чуть-чуть. Даже гнолльские дети тяжёлые. Она нахмурилась, глядя на Мршу, но тут поняла, что ребёнок впервые смотрит не на неё, а вверх.

И так же смотрел каждый Гнолл в лагере. Все они замерли, всё племя Каменных копий, более пятидесяти Гноллов, — все глядели в небо. Молча. Наблюдая.

Рёка застыла, а потом счастье этого дня в один миг улетучилось. Она обернулась и увидела их.

Феи.

Они кружили в синем утреннем небе, как стервятники, и, пока Рёка смотрела, ясное небо вдруг потемнело — над её головой собрались тучи. Она смотрела вверх пустыми глазами и выронила кусок мяса, что жевала.

— Вот тебе и передышка.

Когда Рёка только пустилась бежать, она была полна упрямства, готова не замечать и терпеть всё, что могли учинить феи. Но они были созданиями вечности, а она — всего лишь смертной. Всего за неделю они едва не сломили её дух.

У неё было дело, работа, доставка, которую нужно выполнить. Но это было так тяжело. Рёка просто устала. Так устала, что хотела всё бросить и вернуться домой. Только вот дома-то и не было, верно? Просто таверна, а Рёка не могла вернуться. Не с пустыми руками и не с…

Она подняла взгляд к небу. Огонь Гноллов недолго отпугивал фей — если пламя вообще их беспокоило. Один день передышки. Этого… хватило, наверное. Феи спускались, и теперь Рёка видела выражения их крошечных лиц. Впервые ей захотелось не иметь стопроцентного зрения.

Они улыбались. Почему-то Рёка даже не могла на это разозлиться. Такими феи и были: переменчивыми, буйными, но не злыми. Просто… самими собой.

Она встала. Гноллы всё ещё настороженно следили за Морозными феями, но она видела, что некоторые, включая Уркша, держат оружие. Она не могла позволить им драться. Феи, может, и не убивают — а может, и убивают, — но этот лагерь они снесут за секунды.

И потому Рёка встала. Она посмотрела на фей.

— Ну давайте. Чего вы ждёте?

Все её пожитки были в хижине. Рёка, наверное, сумеет схватить их за несколько секунд — если повезёт, феи не разметут их по ветру. А потом она выберется из лагеря и побежит. Так через всё, что там задумали феи, пройдёт только она. Будет неправильно, если Гноллов погребёт лавиной, особенно если они попытаются вмешаться.

При мысли о новых днях и ночах травли живот Рёки скрутило. Но такова жизнь. Такова её жизнь, и так уж всё устроено. Может, это и был ад. Но, вероятно, просто наказание. За всё.

Одна из фей по спирали спустилась вниз и посмотрела на Рёку.

— Веселишься с псоглавцами, смертная? Огня их мы не боимся, а лагерь их открыт для всех. Но знаешь, ежели станешь пресмыкаться, мы, может, и смилуемся да не завалим тут всё снегом.

Рёка смотрела на фею снизу вверх, слегка озадаченная. Обычно они приветствовали её не так. Оскорбление и лицо, полное снега, — вот что было привычнее.

— Проваливай.

Она ждала, но Морозная фея не напала. Вместо этого малышка лишь чуть нахмурилась.

— Ты уверена? Ежели склонишь головку чуток, мы смилуемся.

Вот это и правда было подозрительно. Рёка прищурилась, глядя вверх. Её мозг, так долго бездействовавший от бега и простого выживания, снова начал раскручиваться.

— Я ничего не делаю. И если бы вы собирались напасть, вам было бы всё равно, что я делаю. Что вас останавливает?

Фея заколебалась.

— Да пустяк, мелочь сущая. Но мы решили, что милосердие будет лучше — даже к никчёмной смертной вроде тебя.

Рёка лишь приподняла бровь. Фея надулась, раздувая щёки.

— Ну, за нами должок. Крохотный должок, право слово. Мы обещали простить твой удар — и простим. Но малость раболепия не помешала бы, смертная.

Смертная дурочка пропустила это мимо ушей, пока мысли её неслись вскачь. Что фея только что сказала? Услуга? Услуга феи? Это было невероятно, странно и подозрительно разом. Но феи не лгут — а если и лгут, то нечасто, — и Рёка предположила, что они говорят правду. Тогда кто мог заставить их перестать её донимать и как?..

Её глаза сузились. Рёка посмотрела вверх, на фей.

— Эрин…

—-

Она сделала это. Не знаю как, но она сделала это. Эрин сумела заслужить милость фей, а я…

Чёрт возьми, но я завидую.

И измотана. До костей измотана. Так хочется просто отдохнуть.

После этого феи оставили меня в покое. О, они пытались заставить меня склониться, молить о прощении и плясать им на потеху, но, похоже, то, что я ударила одну из них, и вправду прощено. Означает ли это, что я неуязвима для их обычных проделок — вопрос иной; я уже видела, как они вытащили стрелу из колчана Гнолла и насадили на неё одну из пойманных рыбин, чтобы утащить.

Уйти ли мне из племени? Уркш говорит, что всё в порядке, и, может, так и есть. Но я всё равно устала.

Так устала.

Некоторые дни… такие. Собственно, дома почти каждый день был очень похож на сегодняшний. Больше всего мне запомнилась пустота. Эта пустая бездна в груди; эта нехватка.

Нехватка того, ради чего стоит жить.

Как это описать? Это как усталость, но только в сердце. Тело может быть свежим и отдохнувшим сколько угодно, но в голове ничего нет, нет пылающей страсти в душе. Нет ничего, что мне хотелось бы делать, и ничего, к чему хотелось бы стремиться.

Вот что мне запомнилось о взрослении больше всего.

В моём сердце пустота, пустая дырочка, что засасывает в себя чувства. Она ждёт — маленькое существо, что день ото дня растёт, пока не поглотит меня целиком. Великий зверь равнодушия.

А может, это шёпот моего отчаяния. Ещё более великий.

Я ничтожество. Это правда. Неоспоримая правда.

Я в волшебном мире, но всё равно ничего не могу. Не могу выучить ни одного нового заклинания, отвергаю систему классов, не могу ни убивать, ни помогать друзьям…

Все эти мысли — оттого, что я сейчас устала. Завтра, может, мне станет лучше, но сейчас я в тоске и знаю это. Легче от этого не становится. Потому что я чувствую в голове тот же дурной круг.

Всё как в детстве. Это ритм, под который я бегу; биение моей жизни.

Оставаться одинокой. Ссориться с друзьями. Не замечать родителей. Бунтовать. Устраивать неприятности. Оставаться одной. Жить в своей голове. Желать другим смерти.

Что-то в этом роде.

И теперь, сидя здесь у тёплого костра в месте-убежище, с горячим, полным еды животом, я всё равно в отчаянии. Потому что стоит поднять глаза на два дюйма — и я вижу предел своих способностей, парящий у моей головы.

Одна из Морозных фей машет мне и щёлкает снежком мне в лицо. Он тает на коже. Я скольжу взглядом по этому мерцающему созданию из хрусталя, льда и магии и вижу чудо. И отчаяние.

Здесь стоит непреодолимая стена. Это нелепо, но, глядя на фею, я не могу вообразить, что когда-нибудь одолею одну из этих тварей. Я ударила одну, однажды, и едва не лишилась руки из-за обморожения. Их тела — лёд, но их природа — магия. Как вообще можно хотя бы начать уничтожать такое? Может, Териарх бы и смог, но я не Дракон.

Они могут заморозить Виверну за секунды, наколдовать снег и лёд, они практически невидимы и неуязвимы. Вот именно. Одна из этих маленьких переросших ледяных ос куда, куда сильнее, чем Рёка Гриффин когда-либо сможет стать.

А теперь она говорит со мной голосом, от которого ушная сера норовит вытрястись у меня из ушей.

— Тебе стоило бы быть благодарной, дубина. Кабы не твоя подруга-Человек, мы бы выгнали тебя отсюда и травили до самого края этого мира.

Забавная штука с феями: они никогда не говорят ни «здравствуй», ни «прощай» — никаких любезностей, которыми пользуются Люди. Они прямы и говорят по существу — ещё одна черта, которой я восхищаюсь в этих мерзавцах.

И они говорят со мной — это редкость, но не диковинка. Иногда они так делают. Когда им наскучивает превращать мою жизнь в сущий кошмар. Они парят рядом с моей головой и болтают со мной, хотя, стоит мне что-то им сказать, отвечать они отказываются.

Но сегодня всё иначе. Моя гордость истощена, и потому я смотрю на фей.

— Что она сделала? Эрин, я имею в виду.

Фея прищуривается на меня, будто раздумывая, снизойти ли до ответа. Но потом вздёргивает свой маленький подбородок, точно королева.

— Она сделала то, что немногие смертные помнят делать в любую эпоху. Она почтила нас. Она чтила обычаи. Но чудеснее всего: она приготовила еду, достойную фей.

Я смотрю на фею. Часть меня, немалая часть, хочет спросить, много ли труда — сляпать миску молока с сахаром. Другая часть хочет спросить фею, сколько дохлых улиток пришлось собрать Эрин, чтобы накормить их всех. Третья часть просто хочет отвесить этой твари оплеуху.

Но все эти части лишь навлекли бы на меня беду или хотя бы обеспечили бы мне лицо, полное льда. Так что я смотрю на фею и спрашиваю.

— Как? Навык?

Фея выглядит оскорблённой. Это, считай, их обычное выражение рядом со мной.

— Навык? Пф-ф! Будто знание и истинную магию можно так запросто разлить по бутылкам! Нет, что она сделала, то сделала сама, и за это она особенная.

Особенная. Да. Я ненадолго закрываю глаза. Эрин и правда особенная. Глупая и странная вдобавок, но по-своему неповторимая.

Я смотрю в сторону. Мрша сидит рядом со мной, глядя вверх на фей. Интересно, что она видит. Другие Гноллы дёргают ушами каждый раз, когда я говорю, но, кажется, фей они не слышат.

Часть меня всё ещё не хочет иметь с этими феями ничего общего, но они не такие, как люди вроде Персуа. Та трусиха и злобная дура, а феи хотя бы честны в своих поступках и никогда не пытались искалечить меня на всю жизнь.

К тому же они волшебные. А мне нужно знать о магии как можно больше. Так что я открываю рот, пусть и нехотя.

— Я слышала об идио… о людях из моего мира, что выходят оставлять феям еду и подарки. Вы навещаете и их тоже?

Фея выглядит оскорблённой. Она вскидывает два пальца в мою сторону* и фыркает.

*Ах, милейший знак V. Определённо означает, что она из Великобритании или какой-нибудь колонизированной ими страны. Но всё же ставлю на Великобританию — судя по их акцентам.

— Мы? Навещать ваш жалкий род и брать ваши убогие подарочки? Мы покинули ваш крошащийся, умирающий мир столетия назад. Земля умирает, и смерть наполняет воздух. Нам ничего от него не надо.

И вот так запросто она роняет мне на колени бомбу. Я подозревала, что феи странствуют между мирами, но наш? У нас когда-то были?..

И мы потеряли их из-за загрязнения. Твою ж мать.

— То есть в нашем мире и вправду когда-то были феи?

Фея выглядит разочарованной, и только теперь я замечаю, что рядом парят и другие. Неужели их занимает эта тема?

— Когда-то. Неужто у вас не осталось преданий, что рассказывают о нас?

Они выглядят почти… удручёнными. А я смотрю на них и вспоминаю.

— Экскалибур. Король Артур. Эта история — становой хребет современной культуры.

Но феи не выглядят довольными. Одна из них качает головой.

— И это всё, что ты знаешь? Ничего из других преданий?

Поучительные басни, истории о феях, что похищают детей… вряд ли они ищут именно это. Я медлю и напрягаю память. Думай. Древние мифы…

— Вы… Туата Де Дананн?

— Туата! С тем же успехом можно назвать нас Фоморами, ну и дура же ты!

Отлично. Теперь они оскорблены. Но опять же, выводы ошеломляют.

— Так Туата настоящие?

Теперь их черёд помедлить.

— Может, и не в вашем мире, малявка. Но в каждой сказке есть зерно правды. В другом мире — быть может. Но тебе не прожить столько, чтобы узнать это наверняка.

— Я помню старые сказания. Ходили ли когда-то по нашей земле герои вроде Кухулина?

Феи замирают, и на миг в их взгляде мелькает бесконечное сожаление. Всего на секунду.

— Не по вашей, смертная. Не по вашей. В мирах есть магия, но в вашем нет ни героев, ни легенд, что когда-либо ступали по вашей земле. Ничего истинного или достойного. Всё, что у вас теперь есть, — прах и старые сны.

Это не должно ранить. Правда не должно. Но я надеялась… нет. Мне бы следовало знать. Я с горечью опускаю голову. В конце концов, это была всего лишь мечта ребёнка.

— Ни богов, ни героев. Видимо, супергерои были только мечтой.

Мелкая мечта из мира, слишком слабого, чтобы спасти себя. Я закрываю глаза и отворачиваюсь. Таков ли наш мир? Место без магии и легенд?

Я встаю. С феями я закончила. Иду к себе в шатёр, прилечь. Подумать. Может быть…

— Погоди, погоди. Что она сказала?

— Супергерой? Это что?

Я замираю спиной к феям. Но ничего не могу с собой поделать. Оборачиваюсь.

— Вы никогда не слышали о супергероях? Супермен? Бэтмен?

Я чувствую себя глупо, произнося эти имена вслух перед настоящими созданиями мифов и легенд. Но феи переглядываются и качают головами.

— Нет.

— Не-а.

— Мы о них не слыхали. Но раз они герои, ты ведь наверняка знаешь их историю?

Я медлю. Но теперь Мрша смотрит на меня снизу вверх. И медленно в голову мне приходит мысль — так медленно, что я сама не верю.

Ну конечно. Если феи ушли сразу после зари загрязнения — может, Промышленной революции, — они бы никогда не услышали о супергероях или… или о чём-либо с тех пор.

Ну и что с того? Ничего. Это просто история, да ещё и глупая. Легенды современности, придуманные ради денег на продаже комиксов. Но я всё равно медлю.

Когда-то.

Когда-то давно была девочка, что скакала вокруг в красном плаще, сделанном из штор, которые она сорвала. Если бы у меня не было фотографий, я бы не поверила. Но это правда. И, если уж признаться, на фильмы я всё-таки ходила.

Может, именно это заставляет меня обернуться и снова сесть. А может, потому, что мы немного похожи — феи и я. Мы, может, и разные по размеру, нраву… ну, не по нраву, а по нашей природе, смертная и феи, но в одном мы схожи.

Мы не можем позволить некоторым историям умереть. Мы надеемся. Вот что заставляет меня заговорить.

— Я и правда знаю несколько историй. О героях, о которых вы никогда не слышали.

— Ха! Небось всё равно истории так себе.

Но это только мне кажется, или все феи теперь вьются у моей головы? Они сбиваются в кучу так плотно, что даже Гноллы что-то видят. А Мрша сидит, глядя на меня снизу вверх, и я, оглянувшись, вижу, что и другие гнолльские дети смотрят на меня издали.

Ну что ж. Может быть, только может быть?.. Но какую историю рассказать? Все они дурацкие и в культурном смысле бессмысленны. Как вообще начать объяснять хотя бы половину того, что они делают?

Но другая часть меня говорит, что это неважно. Это вечные истории. Детали могут меняться, но герои остаются. И вот я медлю, а потом смотрю в огонь. Какую? Ну, я могла бы побыть феминисткой, но её я никогда не любила так, как двух других.

Один тёмный, другой светлый. Двойственность. Если бы во всём мире было лишь два героя, о которых я стала бы рассказывать тому, кто о них не слышал, это были бы те двое*.

*И, может, ещё Человек-паук. Но, честно, Marvel я никогда так не увлекалась.

И, если честно, его я всегда любила чуточку больше, чем Бэтмена. Так что я поднимаю взгляд к небу. Тёмные грозовые тучи всё ещё там, но немного расходятся. И не клочок ли синего неба я вижу над головой?

Может, и нет. Но в том-то и дело. Может быть. Так что я делаю глубокий вдох и смотрю на фей, на Мршу и на небо.

И начинаю.

— Верите ли вы… что человек может летать?

— Да!

— Нет!

— Дурни! Любой смертный может летать с помощью магии!

— Кто угодно полетает пару секунд, если столкнуть его с обрыва!

— Замолчите.

Они утихают. И вот у меня есть слушатели. Я делаю глубокий вдох. Сердце почему-то бьётся часто. Почему? Это же просто история.

Но хорошая. Такая, которую я должна рассказать. То, за что я цепляюсь, легенда, которую мне хочется считать правдой. И, может быть, только может быть, в ней есть магия.

— Когда-то давно — нет, далеко-далеко, так далеко, что вам и не снилось, — жил-был мальчик. И его мир умирал. Но родители хотели, чтобы он жил, и потому отправили его далеко-далеко. Не заклятием и не какой-либо ведомой вам магией. А на корабле. Дивном корабле из металла и стекла. Он нёс мальчика по воздуху, выше гор и дальше самого дальнего моря, через миры, сквозь космос. Родители отослали его прочь, чтобы он мог жить, пока их мир умирал. И мир их звался Криптон. Но мальчик ещё долго об этом не узнает. Он летел далеко и попал в наш мир — мой мир, где жила молодая пара. Это были двое Людей по имени Марта и Джонатан Кент, и они нашли мальчика в его корабле, когда тот приземлился в их мире. И назвали они его Кларком…

—-

Истории. Для тех, кто не слушает, они мало что значат. Но для некоторых они значат всё.

Быть может, если живёшь вечно, тебе нет дела до того, как проходят смертные жизни, до забот тех, кто мелькает в бытии и вне его, будто подёнки. Но, думаю, до историй тебе всё же было бы дело. До сказок тебе было бы дело, даже когда история проходит мимо тебя. Потому что, в отличие от хрупкого самомнения смертных империй, некоторые предания бессмертны.

А иногда люди пишут новые истории, что становятся легендой. Может, сказание о Супермене, Бэтмене и всех прочих героях, на которых я выросла, — не такие истории. Может быть.

Но чертовски близко.

Я не рассказчица, и дара слова у меня нет. Чёрт, у меня уже через первые пять минут разболелось горло. Но у меня были слушатели, что ловили каждое моё слово, приоткрыв крошечные рты, и Мрша с Гноллами тоже. Может, они уловили не каждый нюанс, но они понимали героев, и, думаю, идея супергероя потрясла их не меньше. Не кого-то с [Классом], а по-настоящему сверхъестественного человека, того, кто мог поднять гору над головой, чья кожа была крепче драконьей чешуи и кто мог обогнать даже самую быструю стрелу*.

*Слушайте, мне пришлось малость импровизировать, чтобы объяснить. А Бэтмен… ну, трудно объяснить парня, который околачивается в тенях и прыгает с крыши на крышу, виду, что не умеет перебираться на руках по веткам. Я старалась как могла.

Быть может, всё это было бессмысленно, но в тот день я сидела перед костром и рассказывала истории из моего мира. Не час и даже не пять, а весь день напролёт. Костёр передо мной угасал, а потом разгорался ярче, когда Гноллы подбрасывали в него дрова. Лагерь бурлил, но тихо, неслышно, — Гноллы работали и слушали.

Сперва супергерои, но не только они. Рассказывая первую историю, а потом историю Бэтмена, я кое-что поняла. Эти существа, этот мир… они никогда не слышали этих сказаний. Никогда. И это осознание стоит больше денег, чем…

Об этом я поразмыслю позже. Некоторые вещи стоят дороже золота — например, выражение на лицах Морозных фей, когда я рассказала им, что они пропустили.

«В одном мгновенье видеть вечность,
Огромный мир — в зерне песка,
В единой горсти — бесконечность
И небо — в чашечке цветка.»

Блейк, Уильям, «Прорицания невинности». Печатное изд. Насчёт даты не уверена — 1800-е? Но феи никогда не слышали этих слов. У них в глазах стояли самые настоящие слёзы, и некоторые Гноллы выглядели столь же растроганными.

Сколько лет? Двести? Триста? Что-то в этом роде. Феям, полагаю, кажется, будто с их ухода не прошло и мгновения. Но сколько всего создали Люди с тех пор? Может, немного в смысле нравственных обретений или эволюции наших тел, но огромные шаги в таких областях, как литература.

«Властелина колец» они тоже никогда не слышали. Ха. Всё то время они кружили вокруг моей головы, крича.

— Они живут, они живут!

— Кольца! Выкованные во тьме, чтобы сковать души! Да! Как Человек узнала?

— Малый народец! Они их помнят!

— В Мордор! В Изенгард! На край земли!

— Ты не пройдёшь!

— Да замолчите же вы!

Это было лучшее из времён, это было худшее из времён. Хотя нет, это было просто лучшее из времён. Эту историю я тоже рассказала, и вы бы удивились, до чего Гноллы становятся чувствительны. И вдобавок выражают чувства весьма ощутимо.

Я могла бы закрыть глаза и вспомнить тысячу мгновений, когда мои слушатели ахали, ликовали или отзывались изумлением и трепетом на истории, которые я почти забыла. Но один миг запал мне в память — когда я сидела под тёмным небом, полным звёзд, и пересказывала эпизод из «Властелина колец».

Коварная память. Это был всего один разговор в трёхчасовом фильме из четырёх картин, но я его всегда помнила.

— И Гэндальф умолк, а потом заговорил. Он посмотрел на Пиппина с улыбкой и сказал: «Конец? Нет, путешествие на этом не кончается. Смерть — лишь ещё одна дорога, та, которой всем нам суждено пройти. Серый дождевой занавес этого мира отдёрнется, и всё обратится в серебряное стекло, и тогда ты увидишь это». А Пиппин сказал: «Что? Гэндальф? Увижу что?»

Я оглядываюсь. Мои слушатели заворожены. Я делаю вдох.

— «Белые берега, а за ними — далёкий зелёный край под стремительным рассветом».

Договорив, я поднимаю взгляд, собираясь закончить сцену и описать, как Рохиррим приходят на помощь Гондору. Но я осекаюсь, медлю. Я вижу, как крупица чего-то яркого, чистого и вечного падает на землю и тает в снегу.

Слеза.

Фея, что парит в воздухе надо мной, медленно опускается, пока не оказывается прямо передо мной. Глаза в глаза. Она смотрит на меня, и голос её тих.

— Я ошибалась, смертная. В твоём мире всё же есть что-то, достойное того, чтобы это увидеть и услышать.

Только и всего. Я откашлялась и продолжила рассказывать. Но я почувствовала, как после этого переменился воздух, — стало легче. Разница в том, как их маленькие глаза смотрели на меня.

Может быть, только может быть, не все истории — всего лишь истории. Я рассказывала до глубокой ночи, пока костёр не угас и все не задремали. Но уснула я с улыбкой.

Иные недели, иные месяцы, иные годы — плохие. Но, чтобы всё переменить, хватает одного дня.

Одного дня — или истории. Капельки магии.

Может, это и всё, что мы принесли из нашего мира, но…

Этого достаточно.

—-

Стоял ясный, погожий день, когда Рёка пожала руку Вождю племени Каменных копий и простилась с Гноллами, что собрались её проводить. Она нисколько не походила на ту израненную, измотанную девушку-Человека, что впервые, хромая, вошла в лагерь. Она стояла прямо, высоко подняв голову, и плоть её зажила. И было в ней что-то — искра в глазах.

Она улыбнулась Уркшу и слегка склонила голову.

— Я перед вами в долгу, Уркш из племени Каменных копий. Когда-нибудь я его отплачу.

Уркш слегка покачал головой, протягивая Рёке заново набитый провизией рюкзак.

— Нет никакого долга за ту радость, что вы нам подарили. Если пожелаете остаться, вам будут более чем рады, Рёка Гриффин.

— Трёх дней более чем достаточно. Им станет скучно, и они начнут устраивать вам неприятности, если я вскоре не уйду. Мне нужно двигаться дальше.

Высоко над головой Морозные феи летали в небе, отпуская шутки, смеясь, но впервые не донимая её. Уркш поднял взгляд и покачал головой.

— Вы не знаете, куда идёте?

— Более-менее.

Рёка помедлила, а потом показала ему камень со стрелкой.

— Думаю, он ведёт меня к какому-то [Некроманту].

Он выглядел встревоженным.

— Мы знаем об одном Некроманте, но он мёртв. А даже меньший был бы поистине ужасен. Идти, полагаясь лишь на камень, опасно, да?

— Ха! Так вот что ты ищешь, Человек? Что ж ты раньше не сказала? Мы отыщем твоего поднимателя мертвецов куда легче, чем эта побрякушка!

И Уркш, и Рёка подняли взгляд. Одна из фей слетела вниз и одарила Рёку остроклыкой улыбкой.

— Мы чуем, где собираются мёртвые. Если хочешь, мы отведём тебя к тому, кого ты ищешь.

Рёка посмотрела подозрительно, но потом выражение её лица изменилось. Она кивнула.

— Если знаете, куда идти, — я согласна.

Что-то потянуло её за рубашку. Рёка опустила взгляд. Это была Мрша. Юная гнолльская девочка настойчиво тянула Рёку за рубашку. Она выглядела убитой горем. Рёка помедлила, а потом повернулась и наклонилась. Она погладила Мршу по голове, как ребёнка, взъерошив ей шерсть. Гнолльская девочка отпрянула, но всё же умоляюще посмотрела на Рёку.

— Мне пора.

Рёка повернулась и — неужели Морозные феи улыбались? Это была лишь вспышка, но она могла бы поклясться, что они улыбались Мрше. Но, когда Рёка повернулась к ним, на них были привычные выражения озорства или презрения. Но и это ведь тоже было притворством, разве нет?

— Пошевеливайся, медлительная Человек! Теперь идём на запад, на запад, к смерти! Ты ведь расскажешь нам по пути много историй, правда?

— Может быть.

Феи скривились. Одна кувыркнулась в воздухе назад.

— Ба! Это ж просто другой способ сказать «никогда»!

— Я буду рассказывать вам истории, если не будете меня донимать, но только когда остановимся на привал. Договорились?

— Может быть.

Рёка закатила глаза, но теперь и правда пришла пора идти. Мрша цеплялась за её ногу, но в конце концов Рёка её отцепила. Молодая женщина обернулась, помахала Гноллам и двинулась в путь. День был ясный, синий, а зимний воздух — колким и свежим.

Она улыбнулась и махнула в последний раз, когда далёкие фигуры и шатры скрылись из виду. Впервые Рёка бежала не от чего-то, а к чему-то. И она шла за феями.

Хорошее настроение Рёки продержалось пятнадцать минут, пока она бежала по снегу. Потом снежок шлёпнулся ей на лицо, и она услышала голос над ухом.

— Упс!

Обсуждение главы 2.28